Глава 19. Демократия! Демократия… Демократия?

• Предыстория: речь Ronald Reagan 1982 года в Вестминстере, Великобритания, призывала «содействовать созданию инфраструктуры демократии» в странах, где её нет.
• В документах IRI указывается, что его задачей с самого начала было «расширение свободы и демократии по всему миру».
• В ранний период IRI сосредоточился на Латинской Америке, затем после окончания Холодной войны расширил деятельность по миру.

Миссия: IRI продвигает демократию и свободу во всём мире

• Связывает граждан с правительствами, поддерживает участие граждан в процессе управления.
• Укрепляет институты гражданского общества, политические партии, демократические процессы, открытые выборы.
• Повышает прозрачность, подотчётность лидеров перед гражданами.
• Вовлекает маргинализированные группы: женщины, молодёжь и др.

Отвечает на новые угрозы: авторитарное влияние, коррупция, слабое управление.

Программы и направления:

• Обучение партий, кандидатов, гражданских активистов.
• Мониторинг выборов и содействие честным и открытым процессам.
• Исследования общественного мнения (через собственный Центр по опросам).

Сотрудничество с местными партнёрами и адаптация программ к конкретному контексту страны.

Финансирование

• IRI получает значительную часть финансирования из федерального бюджета США через такие каналы, как National Endowment for Democracy (NED) и United States Agency for International Development (USAID).
• Согласно источникам: «funded and supported by the United States federal government».
• Один источник указывает, что расходы IRI в одном году составили около 75 миллионов долларов.
• Финансирование идёт и через гранты, соглашения и контракты (не только пожертвования).

Организация позиционирует себя как «непартийная», но имеет исторические связи с Республиканской партией США, что вызывает вопросы об её политической окраске.

IRI действовал в странах с авторитарными режимами и участвовал (или обвинялся в участии) во вмешательствах, что порождает споры о границах «демократ­ической поддержки»/

Результаты выборов:

— ЛДПР во главе с Владимиром Жириновским получила около 23% голосов по партийным спискам — это был шок и для власти, и для общественности.
— «Выбор России» (партия реформаторов, поддерживавшая Ельцина, Гайдара и Чубайса) — примерно 15,5%.
— КПРФ (Коммунисты) — около 12,4%.
— Аграрная партия — около 8%.
— Остальные силы — «Яблоко», «Женщины России» и др. — набрали меньше, но прошли в парламент.

Однако важно уточнить: тогда Дума формировалась по смешанной системе — половина депутатов избиралась по партийным спискам (225 мест), половина — по одномандатным округам. Поэтому в итоге, хотя ЛДПР и выиграла по партийным спискам, большинство мандатов в Думе досталось не ей, а независимым кандидатам и представителям других партий.

Почему победила ЛДПР и Жириновский:

1.      Протестное голосование.
После шоковой терапии, падения уровня жизни, гиперинфляции и политического кризиса осенью 1993 года большинство россиян были раздражены реформами и растеряны. ЛДПР стала символом наказания власти — люди голосовали «против всех», и этот протест воплотился в фигуре Жириновского.

2.      Телевизионная харизма.
Жириновский был мастером медиа — резкий, артистичный, с простыми и запоминающимися лозунгами («Каждой бабе — по мужику, каждому мужику — по бутылке водки!»). Он впервые использовал телевизор как политическую сцену, где мог напрямую говорить с народом без сложных программ и экономических терминов.

3.      Националистическая риторика.
В стране с распадавшейся идентичностью лозунги «Россия — для русских», «Вернём былую мощь» и «Хватит каяться перед миром» звучали просто и эмоционально. Он играл на чувстве утраты величия, что оказалось мощным эмоциональным зарядом.

4.      Отсутствие альтернатив.
Остальные партии выглядели академично и сухо. Реформаторы — как «умные, но чужие», коммунисты — как прошлое. Жириновский же давал иллюзию нового сильного лидера, способного «навести порядок».

5.      Раздробленность политического поля.
Было зарегистрировано более сотни партий и блоков. В этом хаосе ЛДПР выглядела единой и понятной — её бренд «сильной руки» и одного лидера работал лучше, чем у бюрократических и идейно запутанных конкурентов.

Любопытный штрих: после оглушительного успеха ЛДПР, западная пресса заговорила о «новом русском фашизме». На деле партия Жириновского представляла собой скорее популистско-шоу-политический феномен, чем настоящую идеологическую силу. Но результат стал предупреждением Ельцину: общество устало от хаоса реформ и хотело порядка.

Этот феномен — классический пример того, как первичные демократические выборы после кризиса часто становятся выпуском пара, когда протест против системы становится движущей силой, а не рациональный выбор программ.

Кто были избиратели

Избирателями и участниками демократии считались полноценные граждане (πολῖται, политы).
Чтобы быть гражданином, нужно было:

·        быть мужчиной;

·        родиться в Афинах от отца и матери — афинян (после закона Перикла 451 г. до н. э.);

·        достичь возраста 18 лет;

·        пройти военную подготовку (эфебию).

Таких людей было, по разным оценкам, не более 10–15% населения.

Кому нельзя было участвовать в выборах

·        Женщинам — категорически нет (они не имели политических прав вообще).

·        Рабы — это почти половина населения Аттики. Они считались «говорящими орудиями», их не считали субъектами права.

·        Метеки — свободные переселенцы, жившие в Афинах, занимавшиеся ремеслом и торговлей. Они платили налоги, служили в армии, но не имели права голоса.

·        Иностранцы и вольноотпущенники также исключались.

Таким образом, в «народовластии» участвовали лишь свободные мужчины-граждане — элита по рождению, но не обязательно по богатству.

Какие органы власти они избирали

1. Народное собрание (Экклесия)
Главный орган власти. Оно заседало примерно 40 раз в год на холме Пникс. На собрание мог прийти любой гражданин. Решались вопросы войны и мира, утверждались законы, избирались стратеги, принимались отчёты чиновников. Голосование происходило поднятием рук или камешками. Решение большинства — закон.

Это было не представительное собрание, а прямая демократия — каждый голосовал лично.

2. Совет пятисот (Буле)
Постоянный «мозговой центр» Афин. 500 человек (по 50 от каждой филы — территориального округа) избирались жребием на один год. Буле готовил повестку дня для Экклесии, проверял проекты решений, следил за чиновниками.

Жребий — символ равенства граждан перед служением полису. Ведь если власть распределяется случайно, то никто не может её узурпировать.

3. Коллегии должностных лиц (архонты, стратеги, казначеи и др.)
Многие должности (например, архонты) также распределялись жребием. Но стратегов — командующих армией — избирали голосованием, потому что от их компетенции зависела жизнь полиса. Стратегом, кстати, был Перикл.

4. Народный суд (Гелиея)
Судебная власть в руках присяжных. Судей (гелиастов) — 6000 человек — выбирали жребием на год из числа граждан старше 30 лет.
В зависимости от дела заседали коллегии из 201, 401, 501 или даже 1001 человека. Это, по сути, был суд народа над народом — без профессиональных юристов, но с чувством коллективной справедливости.

Полномочия и баланс

Система была устроена так, чтобы ни один человек не мог надолго удержать власть. Почти все должности занимались на один год, а повторное избрание ограничивалось.
Надзор за чиновниками вели специальные ревизоры — эвтюны.
За опасную политическую активность существовала процедура остракизма — изгнания гражданина на 10 лет по решению народного собрания (голосовали черепками — остраконами). Так, например, был изгнан Аристид «Справедливый».

Как это «реально» работало

В теории — идеал свободы и равенства.
На практике:

• участие зависело от досуга (а значит — от имущества);
• решения часто принимались импульсивно, под влиянием демагогов;
• народное собрание могло менять своё мнение на следующий день;
• политическая жизнь стала ареной борьбы харизматичных ораторов — таких как Перикл, Клеон, Алкивиад.

Но, несмотря на все изъяны, афинская демократия дала миру идею: власть должна быть подконтрольна обществу, а не наследоваться по крови. И пусть этот «эксперимент на холме Пникс» длился всего пару веков, его дух до сих пор определяет то, что мы называем гражданским участием.

Спарта: военная аристократия под маской равенства

Формально у спартанцев тоже была «смешанная система» — элементы монархии, аристократии и демократии.
Но в реальности это был военный социализм, где всё подчинено выживанию и дисциплине.

Ключевые органы власти:

1.      Два царя (басилея) — монархический элемент.
Они происходили из двух древних династий — Агидов и Еврипонтидов. Один вел армию в походе, другой оставался в Спарте для обрядов. Но царей строго контролировали, так что это были скорее «военные менеджеры», чем абсолютные правители.

2.      Герусия (совет старейшин) — 28 человек старше 60 лет + два царя.
Это была настоящая власть — они готовили все решения для собрания и могли блокировать неудобные инициативы. По сути, герусия — верховный сенат, где сидели ветераны жизни.

3.      Апелла (народное собрание) — формально демократический элемент.
Все спартиаты (то есть полноправные воины, не илоты и не периэки) собирались, чтобы голосовать за предложения герусии. Но не обсуждали — только кричали, а магистраты решали, чьи крики громче. Никакой риторики, никаких дебатов — демократия в стиле строевого плаца.

4.      Эфоры (пять человек) — избирались ежегодно народом.
Это были надсмотрщики за всем — от царей до воспитания юношей. Могли даже привлечь царя к суду. Институт эфоров — спартанское изобретение, символ коллективного контроля.

Реальность:
Спарта — это «анти-Афины». Вся система существовала ради армии и порядка.
Власть народа — условна, но дисциплина и общественная стабильность были непоколебимы.
Спартанец не говорил о свободе, он жил ради долга.

Коринф: торговая республика

Коринф был другим миром — богатым портовым городом, где стояли корабли со всего Эгейского моря.
Здесь важнее были не дебаты или армия, а деньги и договоры.

Политический строй:
Коринф в разные периоды был:

• аристократией (власть знати и богатых родов),
• олигархией (власть торгово-купеческой верхушки),
• а временами — почти демократией (особенно в IV веке до н. э.).

Особенности:

• Народное собрание существовало, но было слабее, чем в Афинах.
• Власть концентрировалась у совета и архонтов, избираемых из богатых граждан.
• Город управлялся через экономические интересы, а не идеологию — прагматичный баланс между «деньгами и мечом».

Если Афины гордились свободой слова, то в Коринфе больше ценили свободу торговли.
Поэтому там редко случались революции: элита умела покупать лояльность масс.

В сравнении

В общем, античная «демократия» была не одной моделью, а семейством экспериментов.
Каждый полис искал баланс между свободой, порядком и интересами — как три головы одной древней гидры. Афины дали миру идею участия, Спарта — идею служения, Коринф — идею рационального расчёта.

После расцвета полисной демократии в V–IV веках до н. э. греческий мир постепенно изменился — и не просто политически, а ментально. Эллинизм (эпоха от Александра Македонского до римского завоевания, примерно 323–30 гг. до н. э.) стал временем глобализации античного мира: полисы превратились в элементы гигантских держав. Демократия не исчезла мгновенно, но выродилась из живого участия в форму приличия.

1. Полис теряет самостоятельность

После походов Александра Македонского появились огромные монархии:
— Македонская (Антигониды),
— Селевкидская (на Востоке),
— Птолемеевская (в Египте).

Эти государства требовали централизованного управления, и классический принцип «все граждане — законодатели» стал просто неработоспособен. Решения теперь принимались при дворе, а города лишь формально утверждали распоряжения царей.

Тем не менее полисные институты сохранились — народные собрания, советы, должности архонтов — но они превратились в местное самоуправление, примерно, как муниципалитет под монархом. Греки всё ещё выбирали должностных лиц, но не решали судьбы войны и мира.

2. Демократия превращается в культ «свободы полиса»

Интересно, что даже когда власть была царской, греки цеплялись за слово eleutheria — «свобода».
Эта «свобода» теперь значила не право на участие, а автономию города: чтобы не стоял чужой гарнизон, чтобы можно было чеканить собственную монету, проводить праздники.
В надписях того времени города пишут царям: «Мы сохраняем нашу демократию под твоим покровительством».
Это как если бы вассал благодарил монарха за право считать себя свободным — изящное политическое самообманство.

3. Из политического участия — в личную философию

Когда реальная демократия исчезла, греки изобрели внутреннюю.
Политическая энергия перетекла в философию:

• стоики учили, что человек свободен, если свободен разумом, а не положением;
• эпикурейцы строили «сад» — общину друзей как микрокосм идеального полиса;
• скептики учили воздерживаться от суждений, потому что истина не в голосовании.

Можно сказать, эллинизм породил демократию мысли, когда голос человека перестал звучать на площади, но остался в диалоге философов.

4. Город как культурная сцена

Хотя политическая жизнь угасла, культурная активность городов осталась колоссальной. Афины, Родос, Александрия и Пергам становились центрами искусства, науки и образования.
Город теперь служил не ареной для политических споров, а театром для идей и искусства.

Полис перестал быть государством, но стал университетом античности.

5. Ирония судьбы: Рим унаследовал форму, но не дух

Когда Рим подчинил греческие города, он воспринял их институты: сенаты, народные собрания, магистратуры.
Но в римском контексте они стали инструментами управления империей, а не местом живой демократии.
Греки же сохранили умение мыслить гражданами даже без гражданства.

В этом смысле эллинистический мир — как старый актёр, потерявший роль, но не талант.
Демократия перестала быть политикой, но стала культурой: уважением к разуму, диалогу, гражданской ответственности.

Именно этот дух — а не формы голосования — пережил века и, спустя две тысячи лет, вдохновил отцов-основателей современных республик.

Этот сборник — типичный документ политической практики эпохи «раннего путинизма»: конца 90-х — начала 2000-х, когда политтехнология воспринималась как инженерия массового сознания. Матвейчев выступает не теоретиком, а «ремесленником победы» — его задача не описать демократический процесс, а научить клиента выиграть выборы в конкретных условиях, где «идеал демократии» и «реальная политика» — разные планеты.

2. Ключевые манипулятивные приёмы

Ниже систематизированы основные типы техник, которые в книге обсуждаются или подразумеваются (в скобках — этическая оценка и возможные последствия).

2.1. Конструирование образа — «имиджевая алхимия»

• Сущность: создание искусственного «героя» под ожидания аудитории: подмена реального человека архетипом («народный отец», «солдат-защитник», «государственник»).
• Этическая проблема: манипуляция доверием — образ подменяет сущность, избиратель голосует за нарратив, а не за компетенции.
• Последствие: подрыв рациональной основы выборов; переход от политического выбора к маркетинговому потреблению.

2.2. «Проектирование врага» — мобилизация через страх

• Сущность: создание внешнего или внутреннего врага (олигархи, иностранцы, «либералы», «экстремисты») для консолидации сторонников.
• Этическая проблема: эксплуатация базовых эмоций — страха и ненависти.
• Последствие: раскол общества и легитимация агрессивного политического языка.

2.3. «Чёрный пиар» — деструктивное информирование

• Сущность: использование компромата, слухов, поддельных публикаций, мемов-вбросов для дискредитации соперников.
• Этическая проблема: нарушение принципов честной конкуренции и информационной достоверности.
• Последствие: деградация публичной сферы, снижение доверия к институту выборов как таковому.

2.4. «Технологии отвлечения» — управление повесткой

• Сущность: намеренное смещение внимания избирателя от содержательных вопросов к эмоциональным или развлекательным темам.
• Этическая проблема: девальвация смыслов; сознательная эксплуатация когнитивных ограничений аудитории.
• Последствие: общество утрачивает навык рационального обсуждения и анализа политики.

2.5. «Административный ресурс»

• Сущность: неформальное использование власти и бюрократии — лояльные комиссии, медиа, давление на бюджетников, согласование площадок и т.д.
• Этическая проблема: прямое искажение демократической процедуры.
• Последствие: электоральный авторитаризм, где выборы существуют, но результат управляем.

2.6. «Псевдо-гражданская активность»

• Сущность: создание «общественных организаций», «инициативных групп» и «независимых экспертов» для легитимации нужной позиции.
• Этическая проблема: симуляция гражданского участия.
• Последствие: размывание доверия к реальным гражданским институтам.

2.7. «Театрализация кампании»

• Сущность: инсценировка событий — встречи, «внезапные» жесты, якобы спонтанные интервью.
• Этическая проблема: обман аудитории; игра вместо реальной политики.
• Последствие: превращение политики в шоу, где искренность становится маркетинговым жанром.

2.8. «Мобилизация через скандал»

• Сущность: создание управляемого конфликта для привлечения внимания — вброс «ошибки», драка, провокация.
• Этическая проблема: сознательная эксплуатация медийной токсичности.
• Последствие: нормализация агрессии в публичной политике.

3. Этическая рамка Матвейчева

Матвейчев не скрывает, что описывает «грязную кухню» политтехнолога, и во многих местах прямо говорит: это — реальность, а не моральная норма.
Он позиционирует себя как прагматик, считающий, что политика — это борьба за власть, а не моральный диспут. В этом и состоит главный этический водораздел: между описанием реальности и нормативным оправданием.

Тем не менее, в книге нет чёткой границы между анализом и одобрением. Описание инструментов идёт в тоне мастер-класса, что невольно делает манипуляцию частью «профессионального стандарта».

4. Системная критика

1. Этическая нейтральность превращается в норму: когда технолог говорит «я лишь описываю, как оно есть», — это постепенно легитимирует саму практику манипуляции.
2. Инструментальное мышление без ценностей: эффективность становится высшей добродетелью, а истина — побочным эффектом.
3. Инфекция цинизма: подобная литература формирует у молодых специалистов ощущение, что политика — это неизбежно грязь, а не сфера общественного служения.
4. Долгосрочные издержки: выиграть можно сегодня, но разрушить доверие к институтам на десятилетия.

5. Возможные «антидоты»

Для специалистов важно изучать такие тексты не с целью подражания, а как учебник по манипуляциям, чтобы уметь их распознавать, нейтрализовать и заменять этически допустимыми формами влияния:

• прозрачная коммуникация и работа с данными вместо инсценировок;
• мобилизация через общие цели, а не через страх;
• проверяемые факты вместо слухов;
• отказ от симулякров участия в пользу реального диалога.

1. Прагматизм как ядро
   И Матвейчев, и западные технологи исходят из того, что политика — это борьба за внимание, доверие и повестку. Побеждает не тот, кто прав, а тот, кто убедил. Это совпадает с логикой американских практиков вроде Д. Розенстайна или Дж. Лейк (советники демократов 1990-х): лозунг «perception is reality» («восприятие — это реальность») одинаково звучит и у Матвейчева, и у Карвилла, архитектора кампании Клинтона.
2. Разделение функций кампании
   В обеих школах существует деление на:
   • стратегию (позиционирование кандидата);
   • тактику (работа с медиа, день выборов, управление кризисами);
   • message box — ключевые тезисы, которые дробятся и адаптируются под целевые аудитории.
     Это стандарт и в России, и в США.
3. Моделирование общественного мнения
   И там, и там используется понятие «сегментирования электората»: выделение групп, формулирование разных посылов для каждой, создание имиджа, отвечающего ожиданиям аудитории. Различие в степени честности этого процесса, о чём дальше.

II. Различия принципиальные

1. Этическое основание

• Матвейчев описывает технологии, не исходя из моральных ограничений. Он фиксирует поле так, как оно есть, а не как «должно быть»: чёрный PR, «пропитка поля» слухами, постановочные кризисы — всё рассматривается как часть естественного арсенала. Его подход ближе к макиавеллистской этике: цель оправдывает средства, пока они эффективны.
  Он пишет не учебник политологии, а инструкцию к выживанию во власти.
• Западная школа (по книгам С. Айвинг, Б. Ньюмана, Д. Ши) формально привязана к нормам демократии и транспарентности. Даже если на практике кампании манипулируют (пример — Линтон Кросс в кампании Никсона), в учебниках такие приёмы называются «risky» или «unethical».
  Этический кодекс консультанта — важная часть профессии (см. Public Relations Society of America Code of Ethics). На Западе технолог учится работать внутри легитимных рамок, а не «против» них.

Итог: Матвейчев честнее в описании реальности, но аморальнее в инструментарии.

2. Отношение к теории и науке

• Матвейчев: теория рассматривается как роскошь. Его тезис «практика против теории» — это вызов академической политологии. Он критикует западные модели электорального поведения за бесполезность в российских условиях: мол, здесь работают не институции, а инстинкты, не правила, а рефлексы масс.
• Запад: наоборот, кампании активно опираются на эмпирическую науку — фокус-группы, нейролингвистику, Big Data-таргетинг (см. The Victory Lab Саши Айзенберга). Теоретическая модель (рациональный выбор, «issue voting», «candidate image») строит кампанию, а не наоборот.

Итог: Матвейчев — «полевик-экзистенциалист», Запад — «социолог-технократ».

3. Отношение к избирателю

• Матвейчев: избиратель — объект воздействия, не субъект политики. Его нужно программировать, а не убеждать. Цитаты в духе: «Избиратель хочет, чтобы за него всё решили, а ему дали возможность одобрить решение». Это взгляд PR-мага, для которого массовое сознание — пластилин.
• Запад: декларирует уважение к выбору гражданина. Избиратель — потребитель политического продукта. Манипуляция завуалирована под «информирование», «storytelling» или «emotional branding». Однако — это всё же участие гражданина в игре, пусть и управляемой.

Итог: обе школы манипулируют, но Матвейчев это называет своими именами, Запад — прячет под этикетку «коммуникаций».

4. Контекст и инфраструктура

• Матвейчев пишет для системы, где:
  • административный ресурс — фактор № 1;
  • СМИ частично контролируются властью;
  • правовые ограничения слабы.
    Поэтому технологии выживания и обхода правил становятся ядром.
• Западные школы (в частности, американская и британская) работают в конкурентной среде с развитой медийной системой и прозрачным фандрайзингом. Здесь борьба идёт за повестку и деньги, а не за «прикорм администратора».

Итог: западные кампании — игра по правилам; Матвейчевская модель — выживание в джунглях.

5. Цель кампании

• Матвейчев: цель — контроль над ситуацией. Победа — не столько числовой результат голосования, сколько включение в систему власти, где можно торговаться, влиять, договариваться. Кампания — это инструмент политического капитализма.
• Запад: цель — легитимное избрание и последующее управление. Даже если партия проиграла, она сохраняет политический капитал через открытые институты и репутацию.

III. Где они всё-таки пересекаются снова

Интересно, что оба подхода — дети одного и того же родителя: постмодерна.
Матвейчев и западные спин-докторы вроде Д. Блума или А. Лаклоу соглашаются: в политике нет «истины», есть борьба нарративов. Поэтому ключевой навык — конструирование реальности. Просто в России эта мысль оборачивается циничной технологией, а на Западе — академическим «дискурс-анализом».

IV. Короткий вывод

Матвейчев — это своеобразный Маккиавелли в постсоветском плаще, который превратил политическую технологию в ремесло выживания на неустойчивом поле.
Западная традиция — это инженерия согласия (по Бернейсу), облагороженная демократическими ритуалами.
Обе школы — о власти над вниманием, но одна честно признаёт, что речь идёт о манипуляции, а другая делает вид, что занимается просвещением.